– Они меня видели! – возразила она. – Собаки! Они все одинаковые!

Ганс держал влажный сверток в вытянутой руке и сморщился от идущего из него запаха.

– Боюсь, что в этом свертке что-то разбилось. Она взглянула на сверток и снова вскрикнула.

– Не может быть! Целых пол-литра! Каких трудов мне стоило достать это! Оставьте его, тут уже ничем не поможешь.

Оба встали одновременно, она отряхивала колени и убирала закрывавшие лицо волосы, а Кеплер молча держал ее остальные свертки.

– Спасибо, – задыхаясь, поблагодарила она, отбрасывая с глаз пряди волос. – Я бы опоздала на поезд…

Она вдруг осеклась и уставилась на его униформу. Кеплер быстро отвернулся и пошел за своим вещевым мешком. Взяв его свободной рукой, он направился к поезду. Прежде чем подняться в поезд, он остановился и оглянулся. Девушка все еще стояла на том же месте.

– Побыстрее! – крикнул он. – Идите сюда! Раздался гудок, и поезд рванул с места. Девушка вдруг бросилась к Кеплеру и, хотя у нее обе руки были заняты, не без труда сумела подняться в вагон.

Чтобы отдышаться и найти точку опоры, Ганс прислонился к стене и, не спуская глаз с растерянной девушки, подумал: «Я тебя раньше видел». Девушка тоже прислонилась к стене. Ей удалось отвести от него глаза и заставить себя смотреть на мелькавшие за окном виды.

Кеплер продолжал смотреть на нее. Он видел, как холодный ветер треплет ниспадавшие на ее плечи черные густые волосы «под пажа» с пробором посередине. Он рассматривал ее большие карие глаза, тонкие изогнутые дугой брови, маленький округлый нос и полные губы. Да, он видел ее раньше не одну сотню раз. Она происходила из польских крестьян, была той же крови, что и те, кто остались в Освенциме. Единственная разница заключалась в том, что томившиеся там девушки были бледной тенью этой, их глаза ввалились, губы стали тонкими и безжизненными. Наверно, когда-то и они походили на эту девушку. Те, кто остался там… Он резко отвернулся.