Когда она пробормотала: «Спасибо, что помогли мне», – Кеплер взглянул на нее и попытался выдавить из себя улыбку.

– Давайте найдем место, где можно посидеть.

С трудом удерживая равновесие в движущемся поезде, он шел первым через вагон второго класса. Большинство купе были заняты немецкими солдатами, певшими, читавшими журналы и заполнявшие воздух сигаретным дымом. Кеплер остановился в конце вагона и заглянул в последнее купе. В нем сидела пожилая пара поляков – высохший старик и его тучная жена. Увидев в дверях солдата, оба нервно заулыбались и быстро убрали свои веши со скамьи.

Кеплер вошел, опустился на сиденье около окна и положил свертки рядом с собой. Он жестом пригласил девушку войти. Та села напротив него и все еще прижимала свертки к груди.

– Положите их туда, – посоветовал Кеплер, кивнув в сторону верхней полки.

Девушка покачала головой. Он пожал плечами и поудобнее уселся на жесткой скамейке.

Супружеская пара с подозрением уставилась на него.

– Что разбилось в том свертке? – вдруг обратился он к девушке. – Я никогда раньше не слышал такого запаха.

Девушка ответила неуверенно:

– Там был эфир.

– Эфир!

– Он предназначался для больницы в Зофии.

– А что в остальных свертках?

– Все они для больницы. В основном сульфамидные препараты, несколько пол-литровых сосудов с эфиром, перевязочные материалы. Все это нелегко достать.

Он кивнул, наблюдая за ее лицом. В нем читалось опасение, некоторый испуг и любопытство. Но крестьянские черты этого лица выражали также нечто другое, нечто тайное, будто она старалась скрыть это. Непокорность? Ненависть?

– Вы очень хорошо говорите по-польски, – отважилась сказать девушка.

– Я родился в Зофии и вырос там. Меня зовут Кеплер. Ганс Кеплер.

– Рада познакомиться. Меня зовут Анна Крашиньская. Значит, вы едете в Зофию?